Ицхак Коган

Бейт ХаБаДКошерные продуктыЦентр Эшель в РаменскомРасписание молитвУроки Торы для женщин

Ицхак бен Авраам Коган
Раввин Синагоги на Большой Бронной
(вместо автобиографии)

Сборник «Восемнадцать». Составитель З. Вагнер, стр. 77-95.
Издательство «Шамир» Иерусалим 5750 (1989)

«Я родился в Ленинграде в 1946 году. Мой дед со стороны матери, Йосеф Тамарин, учился в свое время в знаменитой Радинской йешиве у великого мудреца и праведника Хафец-Хаима. После женитьбы на женщине из семьи любавичских хасидов дед сблизился с движением

Хабад. Когда предыдущий Любавичский ребе уезжал из СССР, дед пришел на вокзал проводить цадика, и тот на прощание благословил его, пожелав, чтобы все дедушкины дети остались религиозными евреями. Так оно и получилось.

Дедушка всю жизнь мечтал уехать в Эрец-Исраэль. Первую попытку покинуть СССР он предпринял в 1937 году, написав письмо Калинину с просьбой отпустить его в Палестину. Разумеется, ему отказали.

Всю войну семья деда провела в Ленинграде. Они чудом выжили в те страшные годы: немцы в самом начале блокады разбомбили продовольственные склады, и городские власти разрешили населению разобрать горелый сахар - единственное, что осталось от уничтоженных огнем продуктов. Дедушка перегнал сахар на сироп, и сироп этот спас семью от голодной смерти. Перед праздником Песах это "сладкое золото" меняли на горстку муки для выпечки мацы и пекли ровно столько, сколько было необходимо на первый и второй "седер".

Дед был очень энергичным человеком, он постоянно занимался делами ленинградской еврейской общины. После войны он добился постройки миквы в синагоге, в 1950 году организовал выпечку мацы по домам, что было весьма опасным предприятием. Кто-то донес на деда, и его стали таскать на допросы. После одного из них он пришел домой, пожаловался на боль в груди и лег в постель. Через полчаса его не стало: разрыв сердца. Дедушке было всего пятьдесят четыре года. На похоронах тестя мой отец пообещал дать своим детям еврейское воспитание.

Дедушку со стороны отца я не помню, и о нем мне мало что известно, а бабушка знаменита тем, что в каждый праздник собирала еврейских женщин у себя дома; в семье это называлось "женскими миньянами".

Когда папа сватался к своей будущей жене, моей матери, ее отец, реб Йосеф Тамарин, поставил перед ним одно условие: соблюдать заповеди Торы. Папа согласился и сдержал свое слово. В семье нашей соблюдались традиции, на праздники дом был полон гостей. Помню, особенно веселым был Песах - двойной праздник, ибо это также день рождения папы. У нас собирались родственники и друзья, а на второй пасхальный "седер" мы перекочевывали к моему двоюродному дяде, любавичскому хасиду, большому праведнику. Заключительные слова "седера" "В будущем году в Иерусалиме!" имели для всей нашей семьи не только ритуальный, но и вполне конкретный смысл: каждый из нас мечтал переселиться в Эрец-Исраэль.

Как я уже говорил, отец обещал воспитывать детей в еврейском духе. С начала пятидесятых годов, в самые страшные для советских евреев времена, ко мне приходили меламеды - р. Дов-Бер Медалье,

р. Корик, р. Меир Окунь - и учили меня Торе. Когда я подрос, моим учителем стал р. Михл Раппопорт; впоследствии он ставил мне "хупу".   Первые   мои   меламеды   умерли   в России, реб Михл скончался в Израиле - вечная им всем память!

Моя жена Софья тоже родилась в Ленинграде. Мы с ней однолетки. Ее мать родилась в обеспе­ченной семье, соблюдавшей еврейские традиции. Жили они в небольшом украинском местечке Тальное, где у Софьиного деда была бакалейная лавка. Когда в двадцатые годы лавку отобрали, их семья перебралась в Херсонскую область, где в то время "Джойнт" организовал еврейские колхозы. Поселившись в одном из них, вся семья со временем перестала соблюдать заповеди.

Мой тесть родом из Херсона, родители его были строго религиозными людьми и дали своим детям еврейское образование. Оба они - и его мать, и отец - погибли во время войны. Тесть всю жизнь ходил в синагогу, отмечал праздники; уходя на фронт, взял с собой "тфилин" и молит­венник.

Мы с Софой познакомились в 1967 году. Делая ей предложение, я спросил, готова ли она уехать со мной в Израиль, если представится такая воз­можность. Софа сразу же согласилась. Но в том году еще и намека не было на выездное движе­ние, репатриация стала реальностью лишь в 1970-м, а я тогда работал в таком месте, где обязан был проработать два года. Буквально со звонком я уволился оттуда, но тут скончался Софин отец, и мы не подавали документы на выезд до тех пор, пока не установили на его могиле памятник, что заняло некоторое время.

В 1974 году мы с женой и мои родители подали документы в ОВИР и довольно быстро получили отказ. В том же году в Ленинграде сложилась группа евреев-отказников, куда вошли и мы; она так и называлась - "группа 1974 года". Боль­шинство входивших в нее людей сегодня в Израи­ле. Всех нас связывала мечта об Израиле; мы изу­чали иврит, справляли праздники, ставили "пурим-шпили", создали ансамбль еврейской песни.

Семья наша все же была поначалу скорей традиционной, чем религиозной. В доме, конечно, с первого дня был кашрут, соблюдались празд­ники, но "тфилин" я не возлагал и не молился.

Помню, в 1977 году перед праздником Песах у нас, членов "группы 1974 года", возникла про­блема: где справлять "седер". Молодежь предло­жила запастись мацой и двинуть сообща в какое-нибудь кафе. Я попытался им объяснить, что Песах празднуют дома, предварительно очистив квартиру от всего квасного, что необходима особая пасхальная посуда, - но ребята, которые всегда понимали меня с полуслова, на сей раз смотрели с недоумением. Тогда я посоветовался с Софой, и мы решили устроить "седер" у нас. На наше счастье, в это время в Ленинграде гостил еврей из Израиля, он и помог нам провести "седер" по всем правилам. В нашем первом коллективном "седере" участвовало сорок шесть человек.

Мне стало ясно, что ограничиваться одним лишь преподаванием иврита я больше не вправе: вce же какие-то знания еврейских традиций у меня были, и я счел себя обязанным передать их молодежи, помочь своим ассимилированным друзьям хоть немного приблизиться к еврейству - тем более, что они явно тянулись к нему. Постепенно сложилась постоянная компания, собиравшаяся по субботам и праздникам у нас дома.

В проведении всех этих встреч нам очень помогала Сара Фрадкина, которая знала до тонкостей науку ведения еврейского дома и многому научила мою жену. Те, кто был на нашем первом "седере", захотели собраться у нас и на следующий год; еще через год - та же история. Тут я сказал друзьям, что теперь, когда они уже многому научились, долг каждого - собрать отдельный "седер" и руководить им, а мы на этот раз пригласим к себе новичков. В 1973 году в Ленинграде было уже пять-шесть семей, приглашавших к себе евреев на пасхальный 'седер".

В то время я был скорее организатором, чем преподавателем; иврит, который я учил у Льва Фурмана, я знал несравненно лучше, чем еврейские законы. То, что происходило у нас дома, не было уроками иудаизма - это были скорее вечера вопросов и ответов, беседы, общение родственных душ, тянувшихся к своим истокам.

Я приглашал к себе в дом гостей, чаще всего на субботу с ночевкой. Однажды к нам пришел гость из Англии - раввин Зильберман. У нас дома было в этот день человек 25-30. Уходя, Зильберман спросил меня: "А ты молишься?" Я ответил, что нет. "Странно, - сказал рав Зильберман, - ты так все чувствуешь..." Больше он ничего не сказал, но на меня так подействовала эта фраза, что со следующего дня я начал возлагать "тфилин" и молиться. "Тфилин" были у меня еще с "бар-мицвы", а молился я только тогда, когда меня приглашали дополнить миньян. Но после этого случая произошел перелом и я стал молиться регулярно.

Вскоре в Ленинграде возникли проблемы с кашерным мясом. Старые шойхеты уже были не в состоянии резать, и меня буквально обязали учиться шхите. Конечно, моему решению учиться предшествовало много сомнений, я спрашивал разных раввинов из Америки, могу ли я взяться за столь важное дело. Приступив к изучению шхиты, я начал вести еврейский образ жизни. Да иначе и не могло быть: это дело обязывало меня стать другим, я старался соблюдать каждую мелочь, спрашивать знающих людей. Неожиданно возникла масса вопросов в отношении соблюдения заповедей. Это был, если можно так выразиться, самый высокий взлет тшувы и произошло это очень резко.

Когда я вспоминаю имена моих учителей шхиты, мне даже стыдно называть себя самого шойхетом, настолько праведными и великими были эти люди. И, прежде всего, это реб Нафтоли-Гершеле Гадекель, умерший три года назад в возрасте 86 лет. Он учился в любавичской йешиве "Томхей тмимим", он еще помнил ребе Рашаба. Я знал

реб Нафтоли с детства, он часто приходил к нам домой и приносил кашерные продукты, потому что было время, когда родители боялись ездить к шойхету.

Узнав, что я учусь шхите, он отнесся к этому известию очень настороженно, но не отказался поехать со мной, когда я попросил его объяснить мне некоторые трудности. Когда же он увидел, что я действительно кое-что учил, что я немного знаю законы шхиты, он загорелся желанием помогать нам. Он хотел не столько учить меня шхите, сколько помочь нам стать настоящими евреями, и хотя был тогда уже очень болен, принялся за это с огромной энергией. С проникновенной уверенностью он говорил о приходе Машиаха, говорил мне и ребятам, что мы доживем до этого великого дня. Он утверждал это так, что невозможно было ему не поверить. Когда он уже не мог со мной ездить, а мне нужно было изучить процесс выемки жил из туши, я поднимал в его маленькую квартирку на шестой этаж полтуши быка, и он меня учил. Когда потом у меня принимал экзамены реб Мойше Гейнеман, он очень удивился тому, что я знаю, как вынимать одну жилу. Это была одна из тонкостей шхиты, которую я узнал благодаря реб Нафтоли. Позднее, когда я обучал других, я называл эту жилу "жилой реб Гадекеля".

Главное наше ощущение в то время, когда мы приходили к настоящей еврейской жизни, приближались все больше и больше к пониманию значимости исполнения заповедей, - было ощущение, что мы не одиноки.

Став шойхетом, я продолжал работать. Довольно долго у меня не было никаких проблем с субботой, но в конце концов начались, как и у всех, неприятности.

Приближался коммунистический субботник. Мой мастер подошел ко мне и сказал, что в субботу я должен выйти на работу. Я ответил отказом. Мастер несколько раз повторил, что в субботу я обязан работать, а я пытался объяснить ему, что я религиозный человек и для меня работа в субботу - вещь совершенно невозможная. Тогда мастер заявил: "Ну, смотри, я тебе сказал, а ты как знаешь..." Я, конечно, ни на какой субботник не вышел.

Когда после субботника я пришел на работу, меня вызвали к начальнику, и он стал меня расспрашивать, почему я не явился. Разговор происходил при мастере, который рассказал о моем категорическом отказе выйти на работу в субботу. Я добавил, что готов отработать эту "черную" субботу в любой другой день. Начальник тут же признал мое право отработать в другой день и добавил, что субботник - дело добровольное и полстраны отрабатывает его в другие дни.

Приближались праздники Пурим и Песах, и я понял, что не зря начальник согласился так легко: меня стали направлять в командировки, чтобы удалить из Ленинграда. На Пурим я еще как-то открутился, но на Песах мне категорически приказали отправиться в командировку, это было 4 апреля, а на 5-е для меня уже был готов билет. Мне сказали, что если я не поеду, меня уволят, и я решил: как будет, так и будет... В день командировки я пришел на работу, готовый к увольнению, но тут вдруг выяснилось, что мастера нет - он заболел; а так как принципиально этот вопрос никого не волновал, я так никуда и не поехал, и больше никаких проблем ни с субботами, ни с праздниками у меня не было.

Жене было проще. Она работала врачом и сама составляла для себя расписание. Труднее всего было нашим детям. С младшими дочерьми у нас не было проблем, а старшей - было непросто. Ей было 11 лет, когда мы всерьез стали баалей-тшува, она была уже взрослой девочкой. Мы ей никогда ничего не навязывали. Иногда, даже молча, делали какие-то вещи, и тогда дочь говорила, что она тоже хочет делать как мама.

Труднее всех было, наверно, матери Софы, ведь она была уже немолода. Но основные принципы еврейской жизни ей были знакомы с детства, и поэтому, в конце концов, и она стала соблюдать заповеди.

Тем временем я продолжал учиться шхите и познакомился с реб Лифшицем, который предложил мне обучаться шхите у него в Москве в течение месяца. Перед этим у нас были гости из Америки, которых я спрашивал, может ли человек, не изучавший Тору, учиться шхите. Они ответили, что не могут взять на себя такую ответственность - дать определенный ответ, но обещали выяснить. Ответ я получил очень быстро. Мне было передано, что не только можно заниматься изучением шхиты, но подобное желание всячески поощряется. Кроме того, моя мама, узнав, что для того, чтобы учиться, я должен уехать на месяц из Ленинграда, разыскала одного очень знающего человека, который меня многому научил.

Когда я впервые начал резать сам, мне казалось, что кто-то другой водит моей рукой, - я не мог сам себе поверить, что это я делаю... В течение тридцати лет я носил курицу к шойхету. Я мог ощипать ее, приготовить, но что я сам буду заниматься этим, раньше мне никогда в голову не приходило. Однако в техническом отношении у меня проблем не было: я привык работать с металлом, хорошо чувствовал его руками, - а ведь это все-таки выработало кое-какой навык ручной работы.

Уже научившись шхите, я долго еще не мог по­лучить аттестацию шойхета. Дело в том, что полу­чать аттестацию шойхета у "казенных" раввинов мне не хотелось, да и ни один из моих знакомых, сведущих в этом деле, не советовал: все говори­ли, надо подождать, когда кто-нибудь приедет из-за границы. Но вот настал канун Йом-Кипура. Не было шойхета, и я решил, что, несмотря на то, что у меня нет разрешения, придется резать мне. В этот день, когда я уже зарезал несколько кур и петухов для "капорес", ко мне подошел реб Медалье и сказал: "Ты знаешь, у меня есть смиха, если ты позволишь мне постоять и посмотреть, как ты режешь, то я тебе скажу свое мнение, и ты послушайся его, пожалуйста". Я тут же купил три больших птицы и при нем их зарезал. Он остался доволен и сказал, что если меня будут спраши­вать, есть ли у меня разрешение на шхиту, то я могу посылать этих людей к нему. Не успел он уйти, как меня позвали вниз и сказали, что при­ехал какой-то парень из Москвы. Этот человек привез долгожданное и вместе с тем такое неожи­данное известие о том, что из Америки мне раз­решили заниматься шхитой.

Со временем у меня появились ученики. Снача­ла был один мальчик из Риги: он не столько учился, сколь смотрел, интересовался, вел бесе­ды, но руки у него не были приспособлены к этой работе. Затем приехал из Одессы Шая Гисер. Первый раз он появился у нас в доме, когда ему было восемнадцать лет. Тогда он пришел взять кассеты с еврейскими песнями, поговорить об идишкайт, но через год вернулся на учебу. И надо отдать ему должное: учился всерьез. Потом бы­ло много учеников: из Тбилиси, из Киева, из Одессы, из Москвы. Об одном из них, Моше Гойхбарге, стоит упомянуть особо. Он приехал ко мне с хорошим знанием иврита и довольно обширными познаниями в иудаизме. Гойхбарг хотел учиться, потому что понимал, насколько сейчас необходимы шойхеты. Но его руки - это руки интеллигента, которому никогда ножа-то держать не приходилось. Ему было очень трудно, но он провел два месяца в неустанной работе и действительно многому научился.

Когда у нас более-менее наладилось снабжение мясом, с кур перешли на быков, коров. Скажу правду: для меня это было связано с ужасным психологическим напряжением. Когда я зарезал первую корову, я потом долго не мог успокоить­ся и все вспоминал, какие были у нее ресницы, как она плакала. Я не мог убивать животных и привыкал к этому очень тяжело. Перед тем, как резать корову или быка, я проводил три бессон­ных ночи, а потом две недели ходил больной. Так как сначала я резал одну корову или быка в две недели, то и ходил больной все время. Потом увеличилась потребность в мясе, приходилось резать по два быка или коровы в неделю, стало еще тяжелее. Правда, были помощники.

Мы посылали кашерное мясо и в другие горо­да: сами отправляли, сами паковали. Особенно много посылали в Одессу. Там было немало мно­годетных семей. Приходилось напряженно рабо­тать перед праздниками. Проблема была и в том, что не все животные оказывались кашерными. Поэтому мяса приходилось заготавливать боль­ше.

Помогали мне не только религиозные ребята. Помогали все, кого я просил. Хотя убить живот­ное - дело далеко не самое приятное, ребята воз­вращались со шхиты в приподнятом настроении и говорили: "Вот это настоящее дело!" Я старался им все объяснить, и так как я был твердо убеж­ден, что все, что я делаю, - нужно и правильно, то вокруг все тоже загорались.

Я много общался и со стариками, которые, ко­нечно, могли бы помочь, дать какие-то мудрые со­веты, научить многому, но в большинстве своем относились к молодежи с предубеждением. Эти люди отсидели многие годы в тюрьмах, долгое время наблюдали отход молодых евреев от еврейства. Старики большей частью были напуга­ны и не верили в искренность новых баалей-тшува. Проходили годы, прежде чем они убежда­лись в том, что перед ними действительно искрен­не верующие люди. И тогда их советы и помощь были бесценны. У меня, конечно, ситуация была проще: я из религиозной семьи, мои родители были знакомы со всеми этими стариками, и старики меня знали, поэтому они верили мне, и я всегда мог получить ответ на любой интересую­щий меня вопрос. Получилось так, что моя семья стала как бы проводником между этими двумя поколениями, связующим звеном. Только в последнее время, благодаря попыткам сблизить эти далекие поколения - даже не отцов и детей, а дедов и внуков, - молодежь смогла обращаться к старикам за помощью и советами. Но это про­изошло в самые последние годы.

Наш дом был открыт для всех евреев. Не всег­да это были евреи, соблюдавшие все, как следует. Я открыто и гласно заявлял о своей причастности к еврейству и приглашал всех присоединиться к нам. Думаю, именно по этой причине наш дом стал своеобразным центром еврейской жизни в Ленинграде.

К нам приезжали и из других городов. Из Ле­нинграда люди уезжали под большим впечатлени­ем, звали нас к себе. И однажды мы вшестером, пять взрослых и один мальчик - сын Мордехая Юдборовского, - поехали в Вильнюс, чтобы провести там субботу с ребятами, которым я давно уже обещал приехать. На субботу собра­лось человек тридцать, потом в воскресенье ночью мы выехали в Бобруйск, из Бобруйска мы планировали поездку в Ляды, а оттуда в Любавичи, из Любавичей в Витебск, Полоцк и вернуться снова в Вильнюс, где остались мои дети, которых мы хотели забрать.

Мы въехали утром в Бобруйск, нашли там миньян, помолились и пошли на базарную пло­щадь, чтобы встретиться с евреями. Мы успе­ли заметить, что на нас обращают внимание, осо­бенно пожилые люди. Наша компания состояла из людей очень еврейского вида: почти все были с бородами. Потом я понял, почему некоторые из людей, встречавшихся нам по дороге, резко закрывали руками глаза, - так были мы похожи, видимо, на евреев прошлого, евреев, погибших во время гитлеровской оккупации. Мы, конечно, не смогли долго ходить по городу безнаказанно: нас очень скоро забрали в местное отделение КГБ, где, несмотря на наши заверения, что нас интересует история наших семей, что мы разыс­киваем здесь могилы родственников, нам отве­чали, что мы наверняка приехали "по заданию" и требовали объяснить, по какому. Нас, в конце концов, обыскали, правда, машину не обыскива­ли. Отобрали сидуры и сняли "моген-довиды" с тех, у кого они были. После этого мы, расстроен­ные, отправились дальше - в Ляды. Дорога была плохая, машина чуть не сломалась, мы с трудом добрались до места, нашли там одного еврея, который рассказал нам историю Ляд. Потом мы всю ночь ехали в Любавичи, хотя от Ляд до Любавичей очень близко. Но пришлось делать боль­шой крюк и мы добрались туда только к утру.

В Любавичах ребята тут же отправились на мо­гилу Магараша и Цемах-Цедека, а я остался в машине, потому что я коген и мне идти на клад­бище нельзя. Ко мне подошел один гой и гово­рит: "А ты что же не пошел? Там же ваши рав­вины, даже в Америке знают про них!" Я объяс­нил, что мне запрещает закон. "Очень жаль", - сказал этот человек. Помолчав, он добавил: "А то вот еще: наши пацаны подпортили памятни­ки. Они отламывают кусочки белого камня, из которого сделаны надгробия, потому что из этих кусочков легко высекаются искорки". Я тогда подумал, что если гои ищут искорки от надгробных камней наших раввинов, насколько же велика была духовная сила этих праведников!

И эта сила сохранилась до наших дней, давая духовную энергию движению баалей-тшува.

Я сам был свидетелем того, как количествен­ное увеличение в движении баалей-тшува привело к настоящему взрыву. Молодые люди из еврей­ских семей стали знакомиться друг с другом, появилась связь между ними. Сначала это было просто любопытство: а вдруг он или она правы в своем интересе? А потом это перерождалось в настоящую тшуву. Я считаю, что у этого движе­ния есть будущее. И оно в том, что чем больше людей  будет  интересоваться  еврейством,  тем больше появится тех, кто действительно сможет нести людям свет Торы. Наша цель, там, в Ленин­граде, была просто чему-то научить, помогать соз­давать еврейские семьи. Ведь это самое притяга­тельное. Люди видели тепло и уют еврейства в новых семьях, именно этот свет становился для них дорог! Через семью возрождались еврей­ские законы и традиции.

История моей дочери Ани, наверное, может по­казаться необычной. Ей было одиннадцать лет, когда ее в первый раз увидел Шая Гисер. Ему тогда было восемнадцать, он пришел к нам после того, как сделал "брит-милу". Пришел поинтере­соваться еврейскими книгами, песнями, погово­рить об идишкайт. Наша дочка выглядела старше своих лет. Как мы потом узнали, Шая еще тогда сказал своему учителю Леве Фурману, что эта девочка будет его невестой и он будет ее ждать. Через год он попросил меня приехать в Одессу, посмотреть, как обстоит там дело со шхитой: ему казалось, что мясо кашеровали не совсем так, как надо. Я приехал, посмотрел и сказал, что в принципе готов обучить кого-нибудь, кто мог бы делать шхиту в Одессе. Шая очень загорелся и вскоре приехал в Ленинград.

Когда Шая получил разрешение на выезд в Из­раиль, он приехал прощаться в Ленинград и очень хотел увидеть Аню. Я попросил его, чтобы он с Аней ни о чем не говорил - Аня все-таки была совсем девочкой, хотя и не по годам серьезной.

Тогда Шая пообещал, что все, что он хочет сказать ей, он скажет в нашем присутствии. Говорил он Ане о том, что не может связывать ее никакими обязательствами, но хочет, чтобы она знала, что в Израиле есть человек, который будет ждать ее, когда бы она ни приехала. После его отъезда очень скоро пришло известие, что Шая во время поездки к Ребе попросил у него браху на этот брак и получил ее. Вот тут мы задумались: если уж Ребе согласен...

Мы приехали в Израиль и поселились в Иеруса­лиме, в центре абсорбции Гило. Через месяц Аня вышла замуж за Шаю, а через год у них родилась девочка, наша первая внучка. Но еще раньше у нас с Софьей родился сын.

Почти сразу же после приезда я начал работать в "Шамире". Я занимаюсь абсорбцией новых ре­патриантов. Я часто встречаю в аэропорту Лод евреев, приезжающих из России, и мне приятно, что среди них много религиозных. Количество баалей-тшува в России увеличивается в геомет­рической прогрессии. Каждый новый еврейский дом становится центром притяжения, стимулом для возвращения в еврейство для многих и мно­гих молодых евреев. И этот процесс только набирает силу».

Журнал «Лехаим», №12, декабрь 2000г, стр. 14-15, «С благословения Любавичского Ребе» Иосиф Слободской.

 

* * * * *
 

...«Сегодня о раввине Когане написано немало статей, сняты фильмы. Вполне обоснованно и заслуженно. Он заметная фигура в еврейском мире России и в Израиле. И в основе его авторитета, это известно всем, много лет подвижнического, беззаветного труда. Любавичский Ребе хорошо знал, кому поручать какое дело.

С благословения Ребе, еще до возвращения в Россию, Ицхак Коган организовывал строительство коттеджей для выходцев из СССР в Рамоте (Далет) - одном из районов Иерусалима, центр абсорбции в Кфар-Хабаде, затем, едва ли не чудом преодолевая всевозможные гэ-бэшные заслоны и советские бюрократические препоны, вывозил на лечение в Израиль чернобыльских детей (одного из них он даже усыновил).

Но вот настало время возвращаться в Россию. Приехав сюда с заданием Ребе возрождать еврейские традиции, а также «взять в свои руки министерство шхиты», Ицхак Коган стал одним из тридцати активистов, «протаранивших» московские власти и добившихся в 1991 году возвращения религиозной общине здания синагоги на Большой Бронной. Некоторое время спустя он стал здесь и раввином.

Сколько успевает Ицхак Коган и с каким заразительным энтузиазмом, кто не знает, стоит посмотреть! На Большой Бронной он и раввин, и шойхет, и руководитель всех благотворительных проектов. Ему чужд формализм, он само вдохновение. Именно его неустанными трудами здесь забурлила жизнь, синагога стала религиозным, культурным и благотворительным центром для многих и многих евреев. Весьма внушительное число - 11 тысяч человек здесь регулярно получают гуманитарную помощь.

Рабби Ицхак подчеркивает: спонсорская помощь поступает не только из-за рубежа, не меньше добродетелей и в здешних пределах. И в этом неизмеримая заслуга самого раввина: он душа общины, знает всех прихожан и умеет быть убедительным и заразительным. Глядя на него, хочется жить по заповедям, помогать другим.

За делами время летит быстро. Вот уже десяток лет, как евреи получили свой дом на Большой Бронной. Сегодня там ежедневно проходят традиционные молитвы, отмечаются субботы и праздники. Праздничные и субботние трапезы собирают более 200 человек. Как и положено, устроены в синагоге и бассейны для ритуальных омовений - мужская и женская миквы. Там, где появляется Ицхак Коган, ничто не стоит на месте, все совершенствуется. Недавно осмотрев миквы, главный раввин Израиля назвал их «лучшими в мире». По последнему слову техники оборудован и центр обрезания, в котором работает безукоризненный специалист (моэль). В последнее время все чаще процедуру брис-милы решаются пройти зрелые люди, а их отзывам можно доверять! В синагоге делают хупу (сочетаются традиционным браком), отмечают бар-мицву (условное совершеннолетие мальчиков в тринадцать лет), йорцайт (годовщину смерти близких). Раз в неделю раввин Коган ведет прием по личным вопросам, и многие приходят к нему за советом.

Ежедневно для прихожан и нуждающихся при синагоге работает благотворительная столовая. Благотворительность, или хесед, как называет это традиция, в еврейской жизни имеет одно из первостепенных значе¬ний. Кроме еженедельных продуктовых заказов для субботы, которые получают от синагоги одинокие престарелые люди, нуждающиеся и инвалиды, и наборов к праздникам (часть их доставляется на дом), на Большой Бронной организована квалифицированная медицинская помощь специалистов, налажено обеспечение медикаментами и всем необходимым для инвалидов. Три года здесь работает региональный общественный фонд помощи слепым и слабовидящим людям: нуждающихся безвозмездно обеспечивают специальным оборудованием, приборами, аудиотехникой, спецлитературой. Есть при фонде коллекция «говорящих книг» - более 280 наименований. Все необходимое подопечным, которых сегодня около 600, сотрудники фонда сами доставляют на дом, стараясь приобщить их к традиционной жизни, помочь социальной адаптации, организуют встречи.

Около полугода в подмосковном Раменском работает центр духовной и физической реабилитации для престарелых, инвалидов и волонтеров. Этот большой проект предусматривает семь корпусов, один из которых будет для евреев больницей. В настоящее время полноценно функционирует корпус на 100 человек и кухня. Раввин Ицхак Коган неуклонно и последовательно выполняет задачу, поставленную перед ним Любавичским Ребе, - помочь каждому еврею обрести поддержку, вернуться к родным корням.

За десятилетие своего существования синагога пережила два драматических инцидента, которые по счастью обошлись относительно малыми потерями: в 1993 году от бутылки с зажигательной смесью выгорела одна из комнат с личными вещами раввина, в 1999-м его младший сын вовремя обнаружил бомбу среди книг в молельном зале. По данным ЮНЕСКО, в ней было самое большое количество взрывчатого вещества, которым когда-либо пытались уничтожить синагогу, подсчитано: взорвись она в здании, вероятность остаться в живых у евреев составила бы 1:750 000. Бомбу обезвредить не удалось, и саперы взорвали ее здесь же, во дворе. И хотя от взрывной волны вылетели все стекла, этот ущерб был восполнен в короткое время.

Вскоре после случившегося сюда приехал сын расстрелянного в сталинские времена раввина и оказал существенную помощь в ее восстановлении. По его подсказке были найдены документы, по которым удалось воссоздать интерьеры синагоги в изначальном виде. Средства на реконструкцию и ремонт дали не только евреи. А какой радостью светился Ицхак Коган, когда завершился ремонт!..

Размышляя об этом человеке, я припомнил слова его однофамильца - немецкого философа Германа Когана, сказанные в конце XIX века: «Вы называете чудом, когда Б-г исполняет волю вашего раввина; мы же именуем чудом, когда наш раввин исполняет волю Б-га». «С благословения Любавичского Ребе», - добавил бы рабби Ицхак».

 * * * * *

О сегодняшнем дне Синагоги не Большой Бронной и ее раввине Ицхаке Когане читайте на нашем веб-сайте в разделе О Синагоге на Большой Бронной.

Категория: